Русская феминистская

Русская феминистская поэзия: Заметки на полях

Современная феминистская поэзия на русском языке создаётся медленно и с трудом. Когда редакторы и критики задают вопрос, почему в России нет своей Элис Уокер или Нины Марии Донован, хочется ответить вопросом на вопрос: а это случайно не вы, полупрезрительно усмехаясь, выкидывали в мусорку слишком бабские, агрессивные, непонятные, странно для женщины звучащие тексты году в 2002-м?

В начале и середине нулевых нас было много, и нас, чаще всего, игнорировали, высмеивали или не пускали на порог, не забыв прочитать нотацию: Что вы такое пишете?! Вы же молодая симпатичная девушка. Надо писать о любви, о природе!; Вы талантливы, но, как говорила N, надо сторониться этого птичьего феминизма, он сужает кругозор. Вот N не феминистка, и её берут в толстые журналы, понимаете?

Мэтры утверждали, что дело только в таланте, и не печатают стихи не потому, что они феминистские, а потому, что они плохие, и тут же хвалили полную банальностей рукопись или публикацию. Постепенно складывалось впечатление: чтобы опубликовать феминистские тексты, надо стать частью закрытого арт-сообщества, как Анна Альчук. Это удавалось единицам и обычно по праву рождения в столице.

Патриархальные женщины старались не отставать от мужчин: в рецензии на мою подборку литинститутская преподавательница Татьяна Бек сообщила, что мат из женских уст звучит особенно неаппетитно, а Олеся Николаева называет себя противницей феминизма вообще и литературного, в частности.

Многие тексты, не получившие признания, попросту уничтожены. Многие девушки сломались, поверив, что бездарны, и перестали писать или начали имитировать мужское письмо, надеясь, что таким образом будет проще пробиться. Но самое худшее прерванность, обнуление традиции, о котором говорила Элейн Шоуолтер [1].

В России юная писательница часто ощущает себя на краю обрыва: Ахматова, Цветаева, Ахмадулина но они не были феминистками, так что же, я буду первой? Мужская цензура аккуратно списывает множество не просто феминистских, но и вообще женских имён в расход, чтобы будущим поколениям эмансипанток было не на что опереться. Так было практически стёрто имя феминистской писательницы-диссидентки Кари Унксовой, погибшей (или убитой КГБ) в 1983 году. Более сложная манипулятивная практика приём ложного признания сообществом: многие девушки представляют литературный интерес для коллег и критиков до того момента, пока не перестанут интересовать как сексуальный объект. Затем о писательнице забывают. Эта повторяющаяся из года в год история напоминает известный в узких кругах клубный принцип не пускать в заведение тусовщиц, когда они постареют.

Русскоязычные поэтессы-феминистки старшего поколения нередко эмигрантки (Мамонова, Тёмкина); некоторые из них, как Марина Бородицкая, в 80-х написали несколько стихотворений с отчётливо протестной интонацией (О девочке смуглой и смелой…, 1984), но на этом всё закончилось. Феминистской называют и поэзию Зои Эзрохи (р. 1946), что выглядит несколько странно: авторка себя к феминисткам не причисляла, и ничего специфически феминистского в её творчестве нет. Характерный пример:

Я живу сейчас одна.
Чистота и тишина.

Страшно, страшно понимать
То, что я плохая мать.

И совсем уже невмочь
То, что я плохая дочь.

Сжалься, Боже, надо мной
Я плохой была женой.

И, наверное, снохой
Я была совсем плохой.

Я, конечно, создана
Для того, чтоб жить одна.

Во многих её текстах, скорее, отражена драма патриархальной женщины, не сумевшей вписаться в канон семейного счастья с рекламной картинки и страдающей от чувства вины такого счастья нет, не было и не будет, картинка одна. Но лирическая героиня этого не осознаёт.

Вероятно, с целью расширения канона к феминизму время от времени причисляют Веру Павлову последовательную антифеминистку. Это создавало множество неловких ситуаций, например, когда поэтесса в Фейсбуке просила Евгения Ермолина не упоминать её в связи с феминизмом, потому что само это течение будто бы бросает на неё тень.

Можно возразить цитатой из Вирджинии Вулф: Феминистка любая женщина, говорящая правду о своей жизни, но корректно ли причислять к той или иной идеологии людей, которые от неё вежливо отстраняются или проявляют к ней неприязнь? Если буддистский философ рассуждает о практике Буддадхармы, достаточно ли это веский повод назвать его христианином ведь православные тоже пишут о спасении добрыми делами?

Ни камерность лирики, ни сексуальная тематика, ни сосредоточенность героини на быте и материнстве не делают стихи феминистскими. Феминизм подразумевает трансгрессию, переосмысление, женскую или квир-субъектность. В равной степени феминистская поэзия может размывать грани между мужским и женским мировосприятием или быть эссенциалистской. Как говорит в интервью Марина Тёмкина: Женский голос другой, его не спутаешь ни в стихах, благодаря глагольным окончаниям, ни живьем, например, по телефону. В американской реальности это явственно слышно. В России у меня была мама, менструация была, замужество, беременность, роды, сексуальное приставание такое, что я чуть госэкзамен не провалила из-за него в университете, а сознания гендерного не было. Здесь я стала читать книжки по философии феминизма, ходить в женские журналистско-академические группы. Это поменяло сознание [2].

Поэтесса, прозаистка и критикесса Анна Голубкова (р. 1973) в ироничных верлибрах ставит с ног на головы феминные ролевые модели. Считается, что в зрелости женщина должна стать переживающей из-за утраты свежести истеричкой, гендерной руиной, готовой на всё, чтобы сохранить мужское внимание, но на самом деле у неё появляется шанс обрести субъектность:

что может произойти
с женщиной
когда она перестает
быть товаром
то есть когда уходит с рынка
по своему собственному желанию
начинает одеваться для себя
улыбаться когда хочет
убираться когда вздумается
или вообще не убираться [3]

Женщина радуется внезапно свалившейся на неё свободе, не переживая из-за равнодушия посторонних мужчин.

Другое, пока что опубликованное только в Фейсбуке Голубковой, стихотворение Лучший способ уничтожить мужчину носит провокационный характер и поднимает проблему так называемой хрупкой маскулинности. Повествовательница предлагает не нарушать Уголовный Кодекс, а перестать обслуживать патриархального мужчину в быту, пока он, раздавленный неустроенностью, не почувствует себя ничтожеством, не способным даже прибрать за собой:

и вот в этот критический момент
когда высшее существо бормочет
ну я же мудак
я полное ничтожество
женщина должна взять и сказать
да это так ты ничтожество
и в твоей жизни никогда
ничего больше не будет [4]

Поколение 76-82, за редкими исключениями, ярких феминистских имён не представило. Скорее, ему были свойственны эскапизм и страх перед взрослением на почве этого невроза и возникло явление, обозначенное Данилой Давыдовым как некроинфантильная поэтика. Феминизм невозможен без принятия собственной зрелости, а инфантилизация женщин, включая аутоинфантилизацию, распространённая патриархальная практика. Воссоздающий детское сознание субъект остаётся взрослым, но его взгляд обращён в прошлое, ностальгичен, что слабо совместимо с профеминистской оптикой (амазонки и матриархат, к которым апеллирует радикальный феминизм, понятия не из исторического прошлого, а из мифологизированного пространства или платоновского мира идей). Кто-то пришла к феминизму сравнительно поздно, а для некоторых нацбольских бунтарок целью была не женская солидарность и группальность, а статус единственной женщины в компании и одобрение значимых мужчин (Наталья Ключарёва, ХХХ).

Одно из исключений поэзия примыкающей к этому поколению Татьяны Мосеевой (р.1983), которая в ещё середине 2000-х работала со штампами массовой культуры. Алые паруса, которые ждёт наивная девушка, верящая в миф о романтической любви, превращаются в одежду шахидок; жертвенная любовь женщины, не единственной для любимого, а одной из многих, вольно или невольно сравнивается с жертвой шахидки-смертницы:

когда стоял под алыми парусами
подтянулись шахидки поясами
замолились на небо заскрипели зубами
а там облака с дырявыми боками
положил забыл через 10 лет вынул
ни одной в живых не осталось
чёрная тряпка экс-алый парус
по каждому моему слову траур

Мотив мужской ненужности в контексте лесбоэротической лирики раскрыт с поразительной неагрессивностью и столь же поразительной язвительностью, если учесть, в том числе, библейские аллюзии:

маленькие пакетики с маленькими девочками
маленькие пакетики с яблоневыми семечками
из семечка будет яблонька
из девочки будет сказочка

в каждой третьей пачке мальчик
ничего из него не будет
положите его в корзину
и отправьте почтой речною
по указанному на обёртке адресу
с чеком из магазина [5]

Но абсолютное большинство пишущих русскоязычных феминисток это люди, рождённые ближе к 1990 году, первое поколение, заставшее массовое феминистское движение.

В ранних стихах Галины Рымбу (р. 1990) сочетается обращение к архаике (древнегреческая просодия) с актуальным феминистским содержанием. Условная адресатка любовных стихотворений теперь соратница-революционерка:

сон прошёл, Лесбия, настало время печали,
время сбросить кольца и платья на пире кровавом
во славу доброй памяти сестёр наших
будем бить бокалы!
о, Лесбия, время войны настало,
покупать травматику у мужичков коренастых
и в чехол от макбука прятать лезвие, шило
и двигаться, стиснув зубы, через ряды фашни тёмной.

Для поэтики Рымбу характерно отсутствие страха перед (всё ещё) табуированными темами: роды, женская физиология, так не похожая на рекламный и порнографический глянец, насилие, показанное глазами жертвы. В неустойчивом мире, где секс это пустыня, женский опыт всегда травматичен: замирает здесь (несколько раз), . Рымбу размышляет о непрочности и одновременной трагической неразрушимости гендерных кодов (Увидела своего первого парня); герой этого стихотворения не сразу поддаётся влиянию фратрии носит длинные волосы, не ведёт себя с девушками грубо но постепенно выясняется, что одобрение других мужчин ему дороже не только любимой женщины, но и собственного я, исчезающего под маркерами токсичной маскулинности:

я быстро прошла мимо, как бы его не узнав,
может быть, и он меня не узнал изза короткой стрижки
и в целом гендерно неопределенного вида,
широкой кофты и штанов, ведь раньше я не выглядела так,
и нет никакой уверенности, что он вообще обращает внимание на таких людей,
на таких девушек, как я, а не смотрит сквозь них, как сквозь призраков,
как мужчина с района со своей тревогой желания такого тяжелого, как бычье тело,
как охранник в исправительной колонии, которым он работал после того,
как поработал в ментовке и которым, возможно, работает сейчас

Оксана Васякина (р. 1989), известная благодаря мощной и эмоциональной лесбийской лирике, вошедшей в книгу Женская проза, в 2017 году издала сборник Ветер ярости методом book-on-demand. Этот поступок то ли способ частично дистанцироваться от институций, большинством которых руководят мужчины или идентифицированные с мужским дискурсом женщины, то ли вынужденная мера: в России издаётся огромное количество книг о соперничестве женщин из-за мужчины, но вряд ли кто-то взялся бы за издание поэмы, посвящённой своего рода метафизической мести женщин, переживших насилие. Между тем, распечатано множество копий. Ветер ярости читают в России, Европе и Средней Азии.

Рассуждая с позиций феминистского гнева, Васякина напоминает: ненависть женщины к мужчине это ненависть угнетённого к угнетателю; и литературный, и правозащитный российский мейнстрим оказался не готов к этой, по западным меркам, азбучной истине: Васякину отстранили от участия в мероприятии FemFest, предпочтя ей светскую львицу Сююмбике Давлет-Кильдееву, стихи которой находятся приблизительно на уровне популярной поэзии ВКонтакте. Протестный потенциал Ветра ярости напоминает о тексте американки Эйми Бейкер Святые последних дней, в прошлом году переведённом Еленой Филипповой. Эта небольшая поэма посвящена жертвам насильников-педофилов:

Пусть лежат эти девочки в тихих домах,
в темноте закрывают глаза
под потявкиванье собак, уплывают в сладчайшую

дрему. А убийцы кружат как слепые,
выискивая ягнят, тех, чьи маленькие тела под белеющими простынями
вскрыты в морге и до косточек обнажены,

бог весть как, но мы, женщины, связаны вместе
точно прутья, и прежде, чем нас спалят [6],
нитка белая, удерживающая нас прочно,

пропитается кровью [7].

Лолита Агамалова (р. 1997), больше известная, как прозаистка, в 2015 году на Полутонах опубликовала поэтический цикл Секс в газовой камере, написанный под сильным влиянием Моник Виттиг. Феномен Агамаловой поневоле привлекает внимание: совсем юная девушка, уехавшая в Москву из патриархального района Грозного, где её одношкольницы сейчас приходят на уроки в хиджабах, сначала позиционировала себя как анархо-феминистку, теперь как лесбиянку-сепаратистку, продолжательницу идей Шуламит Файерстоун. А начиналось всё с традиционного (в рамках западной феминистской традиции) пренебрежения нормами приличия, которые обязана усвоить воспитанная девочка: не говорить о месячных и не целоваться с другой девочкой на улице.

ее менструальная кровь красна, как тысяча девятьсот семнадцатый
нежна белогвардейская коса и поцелуй пиявочен неявленный

девочка-монархистка, иди за мной

черный треугольник на лбу рисуй, отрежь косу
иди за мной и не бойся, иди со мной

стены Кремля, растущие вдоль, лишь постели нашей изголовье
ложись на траву, не бойся сырой земли

Если бы Агамалова продолжала писать стихи, это была бы поэзия лозунгов с человеческим лицом:

поцелуи наши в пикет обращаются
а любовь наша в революцию обращается

Для нового поколения оппозиционеров митинги и пикеты не вычитанное, а пережитое, поэтому такие стихи звучат действительно революционно. Чёрный треугольник знак принадлежности к маргинализированным женщинам (бездетным, лесбиянкам, проституткам), который фашисты заставляли своих жертв носить на одежде в произведении Агамаловой романтически переприсваивается, подобно тому, как западные ЛГБТ переприсвоили ругательство queer.

Политическое лесбийство продвигает в своём творчестве и Оксана Кита (р. 1991), которая в 2017 году вошла в лонг-лист премии Аркадия Драгомощенко. Её наиболее эпатажные стихи пока нельзя прочитать в подборках, опубликованных в институциональных изданиях; один из самых запоминающихся текстов посвящён принудительной, или обязательной, гетеросексуальности (термин Адриенн Рич [8]).

Дарья Серенко (р. 1993), поэтесса и создательница проекта Тихий пикет, поднимает проблему десубъективации, ведущей к дегуманизации женщины:

насилие это ещё не самое страшное, что может произойти
так что впереди у тебя не самое страшное
даша отчуждаемая от своего имени
смотрит на свои руки в голографических перчатках подаренных новым любовником и не узнает их…

Дегуманизация причина насилия над женщинами, которые в патриархальном обществе отчуждены от дискурса привилегированной группы:

я робот, как я докажу обратное
я хотела увидеть мир своими глазами
до того как меня покажут
моя аура пала
расстёгнутая на спине /я отдамся каждому кто подумает обо мне

В стихотворении да, я украл твой планшет, моя злополучная госпожа… повествователь, поначалу презирающий феминность и всё с нею связанное, постепенно втягивается в мир героини, и женское письмо меняет не только его речь, но и склад личности:

сначала я не мог понять, что я читаю
куски дневниковой речи, написанные с четырёх до пяти утра
обращения к возлюбленному в стихах
полные беспомощности и обладания, какая-то херня с пробелами, рассуждения о новой женственности (как будто мало нам всем было старой), женские пиздострадания, сны, списки книг и покупок (презервативы, фуко)
но вдруг
я остановился
но вдруг
что-то меня зацепило

Феминизм это не обязательно трубы и барабаны. Серенко сирена, чьи песни сначала кажутся тихими и жалобными, а потом накрывают слушателя с головой.

Нина Александрова (р.1989) обращается к теме женской группальности:

стихи про любовь
не к мужчине
безо всякой эротики
без секса и объективации
к сестрам
к каждой женщине
твоему зеркалу
такой же уставшей, грустн

Залишити відповідь

Ваша e-mail адреса не оприлюднюватиметься. Обов’язкові поля позначені *